Увидеть картины художника Максима Воронова можно сегодня не только на выставках, но и на многих сайтах в интернете. Есть у него и свой собственный.
Человек открытый и доброжелательный, он охотно идет на контакт и добросовестно отвечает на вопросы почитателей, к числу которых я отношу и себя.
– Когда вы впервые начали рисовать, и когда почувствовали, что стали художником?
– Я рисовал с детства, и всегда с удовольствием. Мне очень нравилось, когда родители, глядя на мои рисунки, говорили: «Какой ты молодец!». Но понял я, что стал художником, лишь на втором курсе института, когда у меня купили первые картины. Конечно, картины были несовершенны, сейчас я это хорошо понимаю.
Однажды одну из картин, предназначенных на продажу, увидел мой преподаватель Мухамадиер Ташмурадов (сейчас преподает в институте художеств и дизайна имени Камалетдина Бехзода). Он очень деликатно стал мне объяснять, что в ней неправильно. И так, буквально сантиметр за сантиметром. В результате почти двухчасового разбора он камня на камне не оставил от моего «шедевра». Я был сражен наповал. Картину я все же отнес в магазин, как обещал, но ночь провел без сна, мне даже жить не хотелось. К моему изумлению картину купили на следующий же день, и умирать я передумал.
Все последующие картины я писал и пишу до сих пор, помня замечания Мухамадиера Эргашевича. Его слова, кажется, навечно врезались мне в память, они очень помогают, особенно когда картина не получается. Та двухчасовая лекция по ценности стала равна для меня целому курсу института и, может быть, даже больше. Она научила меня видеть картины, замечать все ошибки.
Парадоксально, но я люблю ситуации, когда картина не получается. Мне безумно интересен процесс поиска нужного решения. Это как в трудной шахматной партии. Зато, когда в результате все получается… Это такое счастье.
– Вы пишете только маслом?
– Не только. Использую акрил, эмульсию, темперу, … даже фломастеры. Очень люблю акварель. Она быстро сохнет, это дает возможность незамедлительно воплотить любой замысел.
Кстати, в институте, где я учился на оформительском отделении, нам запрещали писать маслом. За это даже снижали оценки. В графических работах разрешалось использовать только пастель. Но я рисовал тайком.
С маслом тоже можно работать по-разному. Например, брызгать на невысохшую краску водой. Этот прием я использовал, когда писал цветы. Или делать подтеки. Такой прием хорош при создании отражений в воде. Неровно соскобленные слои разноцветных красок могут дать, например, эффект плохо обработанной кожи… В общем, в процессе работы можно сделать много разных открытий.
– У вас есть увлечения, не связанные с живописью?
– Конечно. Я люблю шахматы, часто играю с компьютером. Во время игры меня иногда посещают отличные идеи написания новых картин.
Очень люблю горы, особенно Бельдерсай. Зимой езжу туда с друзьями кататься на сноуборде и, конечно, рисовать.
– Получается, что все ваши увлечения все же связаны с творчеством.
– Действительно получается. Я как-то об этом не думал. Но ведь картины – это моя жизнь. Они мне даже по ночам снятся. Часто вижу один и тот же сон. Я вхожу во дворец с огромными залами, где на стенах висят картины. Я никогда их раньше не видел. Они разные и по стилю, и по сюжету: пейзажи, портреты, сложные композиции… Я перехожу из зала в зал с одной мыслью: как бы я хотел так писать! Просыпаясь, я пытаюсь вспомнить хотя бы одну из картин и не могу…
– Может быть, это ваши будущие работы, которые только рождаются в подсознании?
– Очень бы этого хотелось.
– Большая часть ваших картин посвящена архитектурным памятникам Узбекистана. Но они очень необычны, искусствоведы говорят фантазийны…
– Наверное, потому, что я не люблю фотографий. Даже самые современные, многопиксельные, не могут передать ощущения, которое испытываешь, находясь рядом с древним минаретом или стоя на леднике в горах.
Попробуйте прикоснуться к выщербленной потоком времени крепостной стене. Дыхание перехватывает… Кто к ней прикасался сто, пятьсот, тысячу лет назад? Я пытаюсь представить, как выглядели когда-то эти стены, окружающее их пространство, люди, жизнь которых прошла рядом с ними.
Чтобы почувствовать атмосферу прошлого, я часто хожу на современные базары. По сути они остались теми же, что и в древности, поменялась лишь внешняя атрибутика. Сюда люди ходят не только за покупками. Как и сотни лет назад, они обмениваются новостями, решают житейские проблемы, спорят, развлекаются, отдыхают… Может быть, лишь чуть меньше, чем раньше, когда концентрация жизни на базаре просто зашкаливала. Я мысленно переношусь в прошлое, словно через временной портал. Вместе с обитателями базара что-то продаю, покупаю, слушаю новости. Иногда, возвращенный из этого состояния чьим-то обращением ко мне, долго не могу понять, где нахожусь. Поток времени кажется мне осязаемым. В него можно нырнуть, чтобы узнать, что он уносит в небытие, оставляя до поры лишь каменные стены и горные вершины.
– Значит, горные пейзажи – это своеобразное продолжение темы архитектурных пейзажей…
– Если и продолжение, то подсознательное. Горы я пишу, когда памятники древнего зодчества начинают сниться по ночам и я понимаю, что надо переключаться.
Горы дают очень острое ощущение, может быть, вечности, близости к Богу, чего-то такого, что трудно передать словами… Я пытаюсь выразить это красками. Очень трудно. Уже несколько месяцев работаю над новой картиной «Ледник». Не раз переделывал. Пока не могу уловить, чего в ней не хватает…
– А цветы? Они так далеки от вечности. Что может быть более хрупким и мимолетным?
– Наверное, поэтому хочется запечатлеть эти мгновения.
– В последнее время у вас появились картины с российскими пейзажами…
– Несмотря на то, что я родился в Узбекистане, бесконечно люблю русскую природу. Она настолько близка мне, что все увиденное впервые кажется мне давно знакомым. Наверное, это генетическая память.
– Вы можете сказать, что кто-то из художников, старых или современных, оказал на вас влияние?
– И да, и нет. Потому что каждый художник изучает творчество мастеров – классиков и современников, учится у них, что-то перенимает… Мне очень нравятся картины Верещагина, посвященные Туркестану. Я благоговею перед Суриковым. Его «Боярыню Морозову» считаю непревзойденным шедевром. Как он изображает движение! Просто невероятно. А какие лица?!
– А вы сами когда-нибудь писали портреты?
– Моей дипломной работой в институте был автопортрет с черепом. Картина шокировала моего преподавателя. Он мне сказал тогда: больше так не делай.
Второй попыткой был «Портрет рыбака» - он стоил мне, наверное, нескольких лет жизни. Я, конечно, преувеличиваю. Но, чтобы написать портрет человека, мало изобразить фотографическое сходство, нужно постичь его внутренний мир, настроиться на его психологическую волну и в какой-то степени самому стать им. Это требует таких нервных затрат, что я, наверное, еще долго не решусь повторить такой опыт.
– Каких душевных сил стоят другие ваши картины?
– Рождение каждой картины происходит по-разному. Одни даются легче, другие труднее. Возможно, трудные становятся дороже моей душе.
– Вам трудно расставаться с картинами?
– Очень. Иногда после продажи некоторых полотен я не сплю по ночам, хочется их выкупить обратно. Потом, конечно, смиряюсь, если можно так сказать. У меня остаются репродукции. Но, как я уже говорил, фотография не в состоянии передать все нюансы картины. А при попытке сделать копию получается совершенно другая вещь. Ведь при создании картины имеет значение все: чуть изменившееся мировоззрение, настроение, даже время года и суток…
– Вы когда-нибудь пробовали писать на заказ?
– Пытался. Но покупают почему-то картины, которые я пишу для себя…
Еще Пабло Пикассо говорил: «Художник - это человек, который пишет то, что можно продать. А хороший художник - это человек, который продает то, что пишет».
У меня такое чувство, что когда-нибудь я буду очень гордиться знакомством с таким прекрасным художником и человеком, как Максим Воронов. Впрочем, уже горжусь…
Галина ЮДИНА |
23 июля 2026
